Чисто по-человечески

... under construction

  • Increase font size
  • Default font size
  • Decrease font size
Home Вечер в «Бродячей собаке»

Вечер в «Бродячей собаке»

E-mail Print PDF

Вечер в «Бродячей собаке»

Хоровод масок:

Уверяю, это не ново…

Вы дитя, синьор Казанова…

На Исакьевской ровно в шесть…

Как-нибудь побредем по мраку,

Мы отсюда еще в «Собаку»…

Вы отсюда куда? –

Бог весть!

О, богемными преданьями воспетая «Бродячая собака», как обольстителен, как полон неоспоримой, убогой прелести был твой чадный подвальный уют. И сколько сейчас забытых слов было в тебе произнесено в те быстро сгоравшие ночи, когда по твоим склизким и снегом занесенным ступенькам спускались лоснящиеся бархатные тужурки и косоворотки, а наряду с ними – дамы в бальных платьях и щеголи в безукоризненно скроенных фраках…

Выходят Пронин и Репортер с блокнотом. Пронин дает интервью.

Пронин: «Собаку» придумал я, Борис Константинович Пронин. У меня возникла мысль, что надо создать романтический кабачок, куда бы мы все, «бродячие собаки», могли приткнуться, дешево прокормиться и быть у себя.

Весь конец 1911 года я бегал по Петербургу, искал и в конце концов нашел идеальное помещение. Угловой дом рядом с Михайловским театром, вход во втором дворе. С улицы вход был забит, мы его так и оставили…

Там было две комнаты, вмещавшие не больше ста человек, и небольшой закуток для меня и моего пуделя. Некоторым мой пудель почему-то казался грязным – какой вздор! Да, и все это – бывшая прачечная.

Мне хотелось, чтобы литературная и артистическая молодежь чувствовала себя как дома. Я взглянул на этот подвал и позвал талантливого художника – Судейкина. (появляется Судейкин). Он расписал стены и потолок. У любителей старины я раздобыл венецианские фонари…

Судейкин: Мебель была самая простая: деревянные столики и табуреты, пёстро раскрашенные. Мы развесили причудливые занавески, в нишах расставили старинные статуэтки (выходят девочки, становятся статуэтками). Освещение – свечи и электричество – по настроению.

Дама: Конечно, была небольшая эстрада для выступлений, на нее вела лесенка. Артисты могли подняться по ней, выступить и опять смешаться с публикой.

Пронин: У меня бывали знаменитые поэты! Мы давали музыкальные вечера: Дебюсси, Равель, Стравинский. У нас танцевала Тамара Карсавина! Однажды мы даже устроили банкет в честь Московского Художественного театра.

Репортер: А футуристы у вас бывали?

Пронин: Не надо! Не надо о футуристах! Это такая публика, такая… Вон, легок на помине…

Северянин:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро!

Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грезофарс...

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!

 Дама: Слыхали? И это называется король поэтов! Его величество эгофутурист Игорь Северянин со своими поэзами. Какая пошлость!

Пронин: Да, так о чем мы говорили? У меня бывали весьма почтенные гости. Конечно, к искусству они не имели отношения, но хотели провести время в обществе знаменитостей, в утонченной атмосфере. Но главными были «Друзья Собаки» - актеры, музыканты, поэты, люди талантливые и небогатые. Почтенных гостей они за глаза звали «фармацевтами». А чаще всего у меня в гостях бывал «Цех поэтов» во главе с Николаем Степановичем Гумилёвым. Пожалуйте, Николай Степанович!

Гумилёв:

Свежим ветром снова сердце пьяно,

Тайный голос шепчет: "Все покинь!" -

Перед дверью над кустом бурьяна

Небосклон безоблачен и синь,

В каждой луже запах океана,

В каждом камне веянье пустынь.

Мы с тобою, Муза, быстроноги,

Любим ивы вдоль степной дороги,

Мерный скрип колес и вдалеке

Белый парус на большой реке.

Этот мир, такой святой и строгий,

Что нет места в нем пустой тоске.

Статуэтки оживают и начинают сплетничать:

- Это тот самый Гумилёв, что учился в Царском Селе?

- Я его прекрасно помню. Это был белобрысый самоуверенный юноша, с косящим взглядом и шепелявой речью.

- Ну так что же! Он решил стать героем и стал им! Вы слыхали о его африканских экспедициях? Он побывал в Сахаре и джунглях, в горах Абиссинии и лесах Мадагаскара. Охотился на львов и носорогов!

- У него и стихи такие же… героические! Николай Степанович! Прочитайте нам что-нибудь… мужественное!

Гумилев: Извольте.

На утре памяти неверной
Я вспоминаю пестрый луг,
Где царствовал высокомерный,
Мной обожаемый индюк.

Была в нем злоба и свобода,
Был клюв его как пламя ал,
И за мои четыре года
Меня он остро презирал.

Ни шоколад, ни карамели,
Ни ананасная вода
Меня утешить не умели
В сознаньи моего стыда.

И вновь пришла беда большая,
И стыд, и горе детских лет:
Ты, обожаемая, злая,
Мне гордо отвечаешь: "Нет!"

Но все проходит в жизни зыбкой
Пройдет любовь, пройдет тоска,
И вспомню я тебя с улыбкой,
Как вспоминаю индюка.

Кланяется, уходит.

Пронин: Обычно Николай Степанович приезжал к нам с женой, поэтессой Анной Ахматовой. Прошу вас, Анна Андреевна!

Ахматова:

Да, я любила их, те сборища ночные, -

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

Статуэтки сплетничают:

- Ах, у нее лицо послушницы из старообрядческого скита!

- И при этом она выступает в «Собаке» с номером «женщина-змея»! Она в кольцо может свернуться!

- А Гумилев вначале не ценил ее стихи…

- Еще бы! Легко ли, посудите сами, признать великого поэта в собственной жене?

- Особенно если помнишь ее еще барышней-гимназисткой…

Ахматова:

В ремешках пенал и книги были,

Возвращалась я домой из школы.

Эти липы, верно, не забыли

Эту встречу, мальчик мой веселый.

Только, ставши лебедем надменным,

Изменился серый лебеденок.

А на жизнь мою лучом нетленным

Грусть легла, и голос мой незвонок.

Пронин: Сама Анна Андреевна лучшим поэтом считала Осипа Мандельштама. Он появился у нас впервые еще восемнадцатилетним юношей.

Тоненький, щуплый, с узкой головой на длинной шее, с волосами, похожими на пух, с острым носиком и сияющими глазами, он ходил на цыпочках и напоминал задорного петуха.

Доверчивый, беспомощный, как ребенок, лишенный всяких признаков «здравого смысла», фантазер и чудак… Он появлялся неожиданно, с хохотом рассказывал о новой свалившейся на него беде, потом замолкал, вскакивал и таинственно шептал: «Я написал новые стихи». Читая стихи, он опьянялся звуками и ритмом.

Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине;
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство —
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет;
И снова скальд чужую песню сложит
И, как свою, ее произнесет.

Пронин: Между нами говоря, среди завсегдатаев «Собаки» Мандельштам был не единственным поэтом, обитавшим не столько в Петербурге, сколько в ушедших веках и культурах. У нас он часто исполнял свои стихи, аккомпанируя себе на рояле, Михаил Александрович Кузмин.

Сейчас мы его услышим. Только, пожалуйста, не пугайтесь! Когда видишь Кузмина в первый раз, то хочется спросить его: «Скажите откровенно, сколько вам лет?» - но не решаешься, боясь получить в ответ: «Две тысячи…» он, несомненно, умер в Александрии молодым и цветущим юношей. Но как он возник теперь, здесь, между нами, в трагической России, с лучом эллинской радости в своих песнях?..

Кузмин:

Когда мне говорят: "Александрия",

я вижу белые стены дома,

небольшой сад с грядкой левкоев,

бледное солнце осеннего вечера

и слышу звуки далеких флейт.

Когда мне говорят: "Александрия",

я вижу звезды над стихающим городом,

пьяных матросов в темных кварталах,

танцовщицу, пляшущую "осу",

и слышу звук тамбурина и крики ссоры.

Когда мне говорят: "Александрия",

я вижу бледно-багровый закат над зеленым морем

мохнатые мигающие звезды

и светлые серые глаза под густыми бровями,

которые я вижу и тогда,

когда не говорят мне: "Александрия!"

Или другое:

Если б я был древним полководцем,

покорил бы я Ефиопию и персов,

свергнул бы я фараона,

построил бы себе пирамиду

выше Хеопса,

и стал бы

славнее всех живущих в Египте!

Если б я был ловким вором,

обокрал бы я гробницу Менкаура,

продал бы камни александрийским евреям,

накупил бы земель и мельниц,

и стал бы

богаче всех живущих в Египте.

Если б я был вторым Антиноем,

утопившимся в священном Ниле, -

я бы всех сводил с ума красотою,

при жизни мне были б воздвигнуты храмы,

и стал бы

сильнее всех живущих в Египте.

Если б я был мудрецом великим,

прожил бы я все свои деньги,

отказался бы от мест и занятий,

сторожил бы чужие огороды -

и стал бы

свободней всех живущих в Египте.

Если б я был твоим рабом последним,

сидел бы я в подземелье

и видел бы раз в год или два года

золотой узор твоих сандалий,

когда ты случайно мимо темниц проходишь,

и стал бы

счастливей всех живущих в Египте.

Статуэтки:

- Кузмин – король эстетов и законодатель мод…

- У него 365 жилетов…

- Перед ним самый смрадный грешник – воплощенная благодать…

- Какое это имеет значение? Он первоклассный поэт.

Репортер: А что это за шум у вас в дверях?

Пронин: О нет! Не пускайте! Пожалуйста, не пускайте! Это они! Футуристы!

Они считают себя людьми будущего и поэтому ведут себя… как дикари! Один разрисовал себе физиономию разноцветными треугольниками!

Другой вдевает себе в петлицу вместо цветка – морковку!

Третий носит монокль без стекла, четвертый – диванную подушку на шее…

И каждый их вечер заканчивается скандалом, а это не нравится полиции. Только полиции нам тут не хватало!

Стук за сценой.

Пронин: Все равно придется впустить. Среди них есть гениальные поэты. Это, наверно, Владимир Владимирович Маяковский…

Маяковский:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Пронин: И все-таки вышло так, как я и опасался. Футуристы устроили у нас вечер, вышел скандал, и полиция закрыла «Бродячую собаку». Я организовал вместо нее «Приют комедиантов», но времена уже были другие, шла война, и ничто в мире невозможно повторить…

 

Add comment


Security code
Refresh